Городская застройка осталась позади, и в появившейся тишине дороги стало слышно поскрипывание колёс и шуршание шин об асфальт: бескрайняя череда полей, лесопосадок и блеск изогнутой полоски речушки. Парусиновые туфли крутят педали, и завёрнутые штанины льняных брюк цвета холодной пшеницы…

Лёгкий ветерок позднего лета доносит запах скошенных солнечных трав.

Съехав у поворота трассы на просёлочную дорогу, ведущую к дачным домикам, затерявшимся в лесопосадках разноцветными яркими пятнами крыш и торчащими над ними макушками елей и тополей, я вдруг захотел поскорее попасть на веранду старого Дома Художников, где я проводил много времени: работал над эскизами и писал продолжение романа. Большой, прохладный и чуть-чуть шершавый старый стол всё так же стоит у окна веранды, и стеклянная банка с полевыми цветами — из ромашек и зонтиками иван-чая.

Может, кто-то подумает, что я последний романтик на краю небольшого озерца с камышом и важно плавающими по водной глади уточками, и кружащими у бережка стрекозами.

Я сбежал от городской суеты и нерешённых проблем к этюднику и старой печатной машинке, но мысли о тебе бесконечно вплывают разноцветными осколками фильмоскопа и окнами поезда, который увозит тебя от меня в туманную даль бытия.

Может, стакан холодного молока и запах свежего хлеба вернут меня обратно из-за облачных грёз о тебе в этот тихий летний вечер. Всё, надо садиться за роман.

Импрессионизм погрузился в бархат ночи, кружащим у лампы роем мошек.

Синий ультрамарин ложился на холст, задавая образ предночной реальности, и яркий кадмий создавал прообраз звёзд, кружащихся в водовороте иллюзии. Добавлю к ним молока и разломанную горбушку хлеба, может, и озеро, и лампу с мотыльками, да и шляпу летнюю, светлую. Акцентами будут кувшинки и камыши — чем не Ван Гог? Пиши и пиши.

Обуяли фантазии ближе к ночи, творческие порывы — как будто невесть откуда из озера утки за хлебом пришли. Я им начал бросать крошки и корки — ночную тусу устроил для птиц, как когда-то с тобою их вместе кормили, и за цветами в поля мы ходили, и озеро с тёплой молочной водою, и вместе встречали рассветы в стогах…

Да, много с тех пор уже дней пролетело, и лето прошло, и осень с дождями всё чаще заходит. Ну вот, я опять романа ни строки. Пойду я в кровать — завтра рано вставать, ехать обратно мне в душный наш город.

**Импрессионизм. Продолжение**

Тишина ночи обволакивала старый дом, словно мягкий плед. Лампа на веранде ещё мигала, отбрасывая дрожащие тени на стены, но я уже потушил её, оставив только лунный свет, струящийся сквозь листву тополей. Ветер шевелил страницы недописанного романа, лежащего на столе, будто напоминая: «Всё ещё здесь. Всё ещё ждёт».

Но завтра — город. Завтра — асфальт, шум, звонки, дела, которые нельзя отложить. И ты… Ты там, где-то за этим горизонтом, в другом измерении, где нет ни этого озера, ни этих уток, ни запаха свежего хлеба по утрам.

Я лёг на широкую кровать с кованой винтажной спинкой, которая скрипела при каждом движении, как будто вторила моим мыслям. За окном, в тёмной воде, плескалась рыба, и где-то вдали кричала сова. Последний августовский светлячок проплыл в воздухе, словно крошечная падающая звезда.

«А что, если…» — мелькнуло в голове, но я тут же отогнал эту мысль. Нет, не сейчас. Не в этот раз.

Утро пришло с прохладой и лёгким туманом над озером. Я собрал этюдник, машинку, немногочисленные вещи. Один последний взгляд на веранду — на стол, на банку с увядшими ромашками, на следы крошек от вчерашнего утиного пира.

Педали мягко заскрипели, и велосипед, будто нехотя, тронулся с места. Дребезжащий никелированный звонок, который я поднял с земли у бани, глухо позвякивал в сумке — то ли прощально, то ли в такт каждому толчку на ухабах.

Баня, ещё тёплая от вчерашнего жара, дышала сыростью и горьковатым ароматом мочёных берёзовых веников. Дверь предбанника стояла распахнутой, будто манила задержаться, но утки у берега уже вовсю нарушали утреннюю идиллию. Они крякали, гоняясь за гальянами, которые то и дело выпрыгивали из воды, оставляя за собой дрожащие круги. «Мы тут, мы тут!» — бульк, бульк — и снова всплеск.

Большой жук-плавунец, чёрный и блестящий, как капля дёгтя, степенно скользил к камышам, где ещё висела туманная дымка. А в бочке у двери, на самой глади воды, провисала тончайшая паутинка — казалось, вот-вот черпнёт, но нет, лишь дрожит, вся в росе, и ветерок едва колышет её, будто дразнит: «Ну кто тут уедет? Кто тут останется?»

Листья шептали: «Пора…»

Я нажал на педали сильнее. Просёлочная дорога вела к трассе, к шуму, к городу. Но в воздухе ещё витал запах скошенной травы, а в кармане лежала горсть ромашек — последний подарок этого места.

Звякнув на прощание, велосипед уже проснулся ото сна, колёса зашуршали по гравию. Лесопосадки, поля, изгиб речки — всё это снова проплывало мимо, но теперь в обратном порядке. А в голове уже складывались новые строки, новые образы. Может, в городе, среди бетона и суеты, они наконец выльются на бумагу. Или… растворятся, как утренний туман.

Звонок в сумке дребезжал уже не так громко. Наверное, смирился.

Такое чувство, что прожитая мною жизнь и тихо крадущаяся ко мне пенсия уже хотят стащить у меня остатки ощущения, спрятанные где-то глубоко в подсознании, — воспоминания детства, той беззаботной и безмятежной поры, когда мы прыгали по крышам веранд в детском саду, плавали по Чёрному озеру на плотах, играли в хоккей до льда на замёрзших штанинах, в валенках и замотанных изолентой сломанных клюшках.

Но воспоминания о тебе и о том времени, которое мы прожили вместе, пусть недолго, но красиво и с бескрайней любовью и теплотой чувств, уже не вернуть. Это нужно принять и перестать ворошить прошлое — или не принять и просто взять да позвонить тебе. Но я боюсь услышать: «Кто это?» Это как приговор. Пусть ты останешься со мной хотя бы в мечтах. А может, ты скажешь: «Привет!»

Быть может, я позвоню тебе, когда приеду в город, может, когда кончится вечерний концерт и артисты уедут в гостиницу, или когда ночью вернусь в мастерскую… Или, или, или, быть может!

— Ох, кого я обманываю — себя или вас, мои дорогие читатели?