Дебюсси был мечтателем, растворяющим формы в тумане своего touché, а Морис Равель был скорее архитектором, выстраивавшим идеальные конструкции из звука. Его связь с импрессионизмом очевидна в "Игре воды" с её переливами арпеджио или в "Ночном Гаспаре", где гармонии мерцают, как звёзды. Но там, где Дебюсси импровизировал, Равель вычислял: его партитуры напоминают чертежи, где каждый тембр и пауза подчинены математической логике.

Как пианист Равель не обладал виртуозностью Листа, но его фортепианные сочинения требуют не менее филигранной техники. В "Болеро" он гипнотизирует и внушает иррациональный ужас монотонным ритмом, в "Благородных и сентиментальных вальсах" усложняет гармонии до диссонансов, а в концерте для левой руки создаёт иллюзию звучания двух рук. Его транскрипции "Картинок с выставки" (см. ниже) Мусоргского до сих пор считаются эталоном оркестрового мастерства.

Перфекционизм Равеля был легендарным: он мог переписывать такт месяцами, добиваясь кристальной чистоты. В отличие от Дебюсси, он не боялся чётких форм, и даже в самых смелых экспериментах его музыка сохраняла классическую стройность.